предыдущая главасодержаниеследующая глава

РАЗГАР ЛЕТА


 ...Время жаркое, 
В разгаре сенокос... 
             И. Некрасов. Кому на Руси жить хорошо


 ...Трава все так же зеленела. 
Сновали полосатые шмели... 
             Ал. Коваленко в. Лермонтов в Пятигорске


 Летом солнце греет жарко, 
И вступает в полный цвет 
Все кругом... 
             А. Твардовский. Василий Теркин


Неделя сменяется неделей. Все короче ночь, когда в гнездах теплынь и духота от скопища взрослых, от зреющей в коконах и пакетах молоди, все длиннее световой день, все оживленнее снуют фуражиры, заготовляя нектар и пыльцу. Вскормленные на цветочной пище, они к цветкам же и возвращаются. На наших глазах словно замыкается кольцо, будто соединяются два конца жизненного круга. Углеводный и белковый корм, добытый из цветков, стал в теле шмелихи зародышами-яичками, из яичек вывелись личинки; питаясь тем же нектаром, той же пыльцой, личинки завершили развитие, стали взрослыми шмелями и в свою очередь вылетают дли сбора того же нектара, той же пыльцы.

На самом деле, однако, круг, который здесь прослежен, вовсе не замкнут, как может показаться. Шмели из первых коконов только в порядке исключения собирают нектар и пыльцу, а, как правило, больше подготовляют вылет тех, кому придется заготовлять провиант.

Жизнеспособный зародыш формируется в недрах организма скрыто от взора. Зато в пакете, затем в коконах шмели развиваются, а дальше вся община формируется так, что мы наглядно видим многие подробности, запросто прослеживаем, как складывается в гнезде необходимый для молоди и взрослых микроклимат, чем питаются члены общины — шмели, чьи свойства и способности с возрастом гнезда меняются, перестраиваются, меняя и характер самой общины.

Вокруг - в кронах деревьев, кустов, на травах, которые во время цветения посещались шмелихами и первыми фуражирами, уже спеет завязь, набухают семена, способные продолжить род растений. И в общине ее рост и смена поколении рабочих шмелей исподволь подготовляют появление продолжателей шмелиного рода.

Недель через 5—6 после того, как было основано гнездо, шмелиху окружает иной раз уже добрый десяток шмелят.

Это, как мы знаем, рабочие шмели. Они со всех сторон облепили пакет с расплодом своими пушистыми тельцами и, следовательно, обогревают его не только сверху, но и с боков. Должно быть, и по этой причине второе поколение рабочих шмелей созревает несколько быстрее, чем первое. Яички в пакетах теперь не обязательно стоят, как свечи, но могут лежать и горизонтально. Между прочим, в лаборатории, где круглые сутки изо дня в день поддерживается тепло, и яички первого засева не обязательно стоят, могут и лежать. Впрочем, исходное положение яичка в пакете не отражается на позиции куколки в коконе. Личинка окукливается все равно вверх головой, и новое насекомое вскрывает кокон только в макушке. Что же служит отвесом для личинки, одевающейся в светонепроницаемый кокон и отрезающей себя от внешнего мира? Она послушна всепроникающей силе тяжести. В отличие от героя комической песенки о неудачном купальщике, у личинки не голова тяжелее ног, а брюшко тяжелее головы. Потому-то как бы ни было отложено яичко в пакет — торчком или лежа, — личинка все равно засыпает в коконе брюшком вниз, головой к наиболее тонкой воздухопроницаемой макушке кокона.

Население гнезда теперь растет быстрее: часть домашних дел выполняют рабочие, и это высвобождает время шмелихе, она чаще вылетает на заготовки корма, чаще откладывает яички.

Еще десяток рабочих выходят из коконов второго пакета. Эти всего на несколько дней моложе первых, но уже крупнее и тяжелее. Вообще чем позже засеян пакет, тем больше и шмель, что выводится из него. А величина и вес шмеля словно указывают место, обязанности, занятия насекомого в общине.

Яичко, отложенное галиктой-основательницей  на спрессованный в ячее пыльцевой хлебец. Вылупившаяся из яичка личинка растет, поедая лежащий под нею хлебец
Яичко, отложенное галиктой-основательницей на спрессованный в ячее пыльцевой хлебец. Вылупившаяся из яичка личинка растет, поедая лежащий под нею хлебец

Однажды взвесили выбранных из нескольких гнезд рабочих шмелей, постоянно занятых дома и не вылетающих. Большинство (8 из 10) весили до 50 миллиграммов. А в тех же гнездах такое же большинство (8 из 10) вылетающих за кормом насекомых весили свыше 200 миллиграммов, вчетверо больше!

В другом опыте рассортировали рабочих шмелей в гнезде на три группы по степени изношенности и потертости их наряда. Это довольно точный показатель возраста. Затем всех измерили и взвесили. Оказалось: у самых старых и крылья короче и вес ниже; у пожилых крылья подлиннее, вес побольше; самые длинные крылья и наибольший вес у самых молодых.

Наконец, в нескольких гнездах всех поголовно шмелей стали с весны раз в семь дней проверять, а новичков, появившихся за неделю, метили каплей хорошо пристающего к волоскам спинки цветного клея. На спинке насекомого метка сохраняется лучше всего. Сюда ему самому не добраться лапками, чтоб соскрести, сцарапать, содрать. Другие шмели этого знака не замечают, во всяком случае не трогают, не то что медоносные пчелы, которые сестер по гнезду чистят с неменьшим усердием, чем себя.

После каждого осмотра в гнездах становилось все больше меченых шмелей: белые — первого выплода, красные — второго, желтые — третьего, синие — четвертого... Цвет метки служил свидетельством о возрасте насекомого: дважды в сутки осматривая гнезда и отмечая в протоколах, чем были заняты шмели с разными метками, удалось накопить сведения о том, какие обязанности кем выполняются в разное время. Днем в гнездах оказывалось больше всего шмелей с белыми и красными метками, тогда как к ночи прибавлялись желтые и синие. Эти днем реже бывали дома. Только дежуря у летков, удавалось видеть, что синие и желтые часто прилетали нагруженные, а вылетали налегке. За день из небольшой общины совершается около ста таких вылетов, а из сильного гнезда тысячи, так что каждые несколько секунд один фуражир входит в многонаселенное гнездо или покидает его.

Даже крошечная семейка всегда состоит из различно действующих насекомых. Пусть их в гнезде 4—5 — одна шмелиха и 3—4 рабочих, все равно разделение обязанностей между ними заметно: один-два шмеля заняты дома, один-два собирают корм.

Гнездовой рабочий может делать что придется; в сильном гнезде один, а то и два шмеля занимают пост у входа. Стражи эти больше отсиживаются в коридорах редко переступают порог летка, разве что их поднимет в воздух угроза извне.

Ужалы шмеля — а он может жалить несколько раз подряд, пока не истощится запас яда в железах, — одним кажутся малоболезненными, другие, наоборот, считают их последствия даже мучительными. Старые пасечники, часто совсем не чувствительные к яду медоносных пчел, могут очень страдать от ужалов шмеля.

Каждый рабочий шмель со временем бросает домашние работы и принимается вылетать. Но не все одинаково быстро делают это... Малютки из коконов первого выплода вообще редко доживают до столь почтенного возраста, когда им доведется вылетать. Крупные же шмели из коконов, сплетенных в разгар лета, не задерживаются на домашних занятиях и, не мешкая, переходят к фуражировке. Однажды начав собирать корм, они продолжают это занятие изо дня в день. Впрочем, если какой выбьется из сил, может на сутки прервать полеты, устроить себе выходной, после чего с новой энергией принимается за старое.

Шмель-фуражир у кормушки. Слева — прилетев, сразу берется сосать сироп: справа — перед отлетом, его зобик полон
Шмель-фуражир у кормушки. Слева — прилетев, сразу берется сосать сироп: справа — перед отлетом, его зобик полон

Фуражиры, как и шмелиха, чаще заготовляют сначала нектар, позже пыльцу. Если сборщиц нектара в гнезде больше, чем заготовителей пыльцы, то лишь потому, что не всем удается дожить до естественного конца. Впрочем, как мы уже знаем, часть фуражиров собирает с равным усердием и нектар и пыльцу одновременно.

Забавно выглядит такой фуражир, когда, вернувшись в гнездо, рывком сбросит с корзинок два комка обножки и поворачивает к выходу, но по дороге, словно спохватившись, возвращается к медовым ячеям, разгружает зобик, оставляет собранный нектар и вторично устремляется к летку, уходят в новый рейс.

Теперь, когда переберем в уме все виденное, станет ясно, что действующий в общине уклад обладает рядом существенных достоинств. Первые шмельки-мелюзга несут домашнюю службу... Им ведь гораздо сподручнее копошиться в норке: здесь не больно просторно. В следующих выводках рабочие шмели заметно крупнее. Еще бы: они вышли из ячеек, отложенных более крупными продолжательницами, да и питались сытнее. Самые поздние рабочие шмели бывают вчетверо крупнее, чем первые. Если б вокруг сота возились эти бамбулы — Бомбусы, пришлось бы обязательно усилить вентиляцию гнезда. Для сбора же корма они сложены отлично, словно по заказу: и сильнее и грузоподъемнее, и крылья у них более длинные — значит, лучше летают, — а зобик более емкий, да и обножку, благодаря большим корзинкам, они приносят более весомую. Не лишено значения и то, что они слетаются на ночь домой: с ними тесно, зато теснота помогает поддерживать тепло.

Когда в гнезде много молодого расплода, фуражиры усерднее. Потребность общины в корме словно торопит их в полет. Но в таком случае гнездовые шмели должны усерднее строить чаши, кувшины и прочую посуду для меда. Так они и делают.

Кто возьмется предсказать, как поведет себя сборщица, доставив нектар в гнездо, где все медовые чаши полны до краев? Фуражиру, разумеется, невдомек, что в чашах не мед, а налитый из пипетки густой сахарный сироп. Но вернувшаяся домой, сборщица не тушуется, не теряется. Некуда поместить собранный нектар? Что ж, шмель, пренебрегая своим фуражирским чином и званием, принимается надстраивать бортики одной из медовых чаш. И тут сразу ему бросаются помогать гнездовые шмельки. Медовая чаша станет чуть выше, и фуражир оставит в ней свои принос. Но к летку больше не направится.

Итак, фуражир не уклоняется от дела, когда требуются экстренные работы по дому. В опытах, когда из гнезда сплошь удаляли всех мелких шмелей, некоторые фуражиры, возвращаясь, с жаром принимались за домашние дела. Но так поступали не самые мелкие, как можно было ожидать, а те, у кого еще нет большого лётного стажа. Старые же добытчики корма, независимо от их относительного размера, продолжали фуражировку. Видимо, для общины опыт и сноровка шмеля важнее, чем его размер.

А что, если описанный опыт повторить, несколько переиначив: оставить дома у пакетов с расплодом мелких гнездовых рабочих со старой шмелихой, а убрать всех фуражиров? Наступает временное замешательство, затем шмельки из числа гнездовой мелюзги один за другим вылетают за кормом.

Выходит, мелюзга и крупные фуражиры могут при нужде заменять друг друга. В сильных семьях им не приходится делать это: здесь всегда есть сколько-то запасных, резервных рабочих шмелей. Одним из таких можно считать уже описанного фуражира, с одинаковым успехом собирающего и нектар и обножку. Чем больше шмелей в гнезде, тем более бурно живет община, тем легче обнаружить, что здесь не две группы рабочих, о которых все время шла речь, а три. Третья состоит из шмелей обоюдного назначения. Она как бы связывает первую — внутригнездовую со второй — внегнездовой. Это мастера, правда, не на все руки, а на все четыре крыла, на все шесть ножек.

У медоносных пчел в разгар взятка много внутригнездовых рабочих заняты приемкой нектара. Они получают от фуражиров доставленный ими груз и складывают его в медовые ячеи сотов. В шмелиных общинах этого нет. Ступив лапкой в случайно оброненную фуражиром каплю нектара, гнездовой шмелек высосет находку, но ни с кем ею не поделится. Шмели, в отличие от пчел или муравьев, не кормят друг друга, им не знакома передача пищи изо рта в хоботок. Личинки ос выделяют часть полученной ими пищи, как выпот, сочащийся сквозь покровы тела, и этот выпот жадно поедается взрослыми насекомыми. Такой обмен питательными веществами — по-ученому трофаллаксис, — как и общий семейный обмен кормом, регулярно идущий между членами семьи в улье и муравейнике, даже в кочевой колонне походных муравьев, превращает многие тысячи и даже подчас многие сотни тысяч совместно обитающих насекомых в сообща живущих. Это один из главных законов жизни семьи. Термиты, те по-особенному кормят друг друга: они друг после друга, словно по цепочке, продолжают переваривать корм... Причудливо связанные между собой кормовые цепи сплачивают обитателей гнезда, благодаря чему семья самостоятельно живущих насекомых способна согласованно расти, развиваться, претерпевает превращения, живет будто одно целое, питается, дышит, размножается.

А что же у шмелей? В результате смены основательницы гнезда продолжательницами — иногда одной, а гораздо чаще многими — уже первые выводки могут происходить от нескольких шмелих и выкармливаются таким образом словно по цепочке — не одной матерью. Но это первые выводки. А более поздние?

Корм, помеченный радиоизотопами, показал, что шмели, хотя непосредственно — из зобика на язычок — кормить друг друга не могут, питаются все же из общего котла.

В опыт взяли небольшую общину: шмелиха и с ней немногим более полусотни индивидуально меченных краской рабочих разных размеров; в гнезде был, разумеется, и расплод — яички, личинки в пакете, куколки. Леток гнезда, в котором жили эти шмели, открывался в наглухо зарешеченную камеру объемом 25 кубических метров. Шмели посещали здесь цветы в букетах самых щедрых пыльценосов и плошку с плотиком, плавающим на свежем сахарном сиропе. Плошка неизменно стояла на кормовом столике.

В одно прекрасное утро фуражира, прилетевшего к кормушке, деликатно пинцетом отсадили в сторону и напоили из пипетки сахарным сиропом, да не простым, а позолоченным. Сироп был разбавлен радиоактивным золотом. Фуражир высосал всего около 10 кубических миллиметров невиданного дотоле в шмелином мире напитка и преспокойно направился в гнездо.

Подкормка фуражира радиоактивным золотом, растворенным в сахарном сиропе
Подкормка фуражира радиоактивным золотом, растворенным в сахарном сиропе

Конечно, мы уже немного избалованы головокружительными победами науки и даже не раз смотрели фильмы, в которых засняты, к примеру, уходящие в космос разные спутники, оснащенные новейшей аппаратурой, способной, если надо, передавать в научные центры на Земле информацию из заоблачных высот и с межзвездных трасс... Стоит ли после этого говорить об одном шмелином фуражире, напоенном радиоактивным кормом?

Между тем унесший в зобике десяток кубических миллиметров позолоченного сиропа шмель помог получить важную информацию из занимающего нас подопытного микромира.

Эту информацию приняли два научных сотрудника с переносными счетчиками для измерения радиоактивности... Заняв свой пост под сетчатым изолятором, где летали с букета на букет и из гнезда на плошку и обратно шмели, они подносили счетчик к каждому насекомому.

Поначалу показания счетчика были довольно неопределенны. Но уже через час 6 шмелей из 8, которых удалось проверить, возбудили в счетчике треск в два раза более сильный, чем прежде. Еще через 6 часов всех обитателей гнезда подвергли поголовной проверке, и 28 из 54 вызвали бурные щелчки. Стало ясно, что свыше половины шмелей уже заряжены или, если хотите, заражены сильно повышенной радиоактивностью.

Но надо же было дознаться, как это произошло? Может, тот единственный фуражир, который испил из пипетки меченый золотом корм, передал свой заряд другим просто через одни только внешние соприкосновения, неизбежные в гнездовой толчее?

Двух напоенных радиоактивным золотом шмелей пришлось принести в жертву науке. Под счетчиком проверили одну за другой разные части их тела. Ни отдельно взятая голова, ни ножки, ни внешний хитиновый скелет не могли разбудить счетчик. Но стоило поднести его к изолированному зобику, и он начинал трещать вовсю.

В подопытном гнезде была всего-навсего одна медовая ячея. И капля радиоактивного взятка позолотила всю гнездовую бочку меда. Какие-нибудь десять кубических миллиметров сиропа, отложенные фуражиром в единственную медовую чашу, через 12 часов дошли до каждого второго шмеля в гнезде. Из этого можно было заключить, что медовая ячея служит для общины как бы «коммунальным зобиком».

А если в гнезде шмели давно не получали корма, а медовой ячеи нет? Провели и такой опыт. Фуражира напоили из пипетки радиоактивным кормом, который он принес домой. Но здесь не было посуды, куда его можно слить. И пока взбудораженные возвращением груженого фуражира рабочие спешно сооружали медовую ячею, обитателей гнезда одного за другим проверяли счетчиком. Никаких сигналов! Счетчик трещал лишь тогда, когда его подносили к фуражиру, несущему в себе меченый корм. Зато через несколько часов после того, как в гнезде выросла медовая чаша, счетчик, едва его подносили к шмелям, словно с цепи срывался.

Теперь не оставалось сомнений, что шмелей заряжают не внешние соприкосновения, а только корм, выпитый из ячеи.

Тут есть одна подробность, ее нельзя не отметить. Корм из ячеи выбирается шмелем не обязательно для пропитания: в гнезде сплошь и рядом можно видеть стоящих в самых неожиданных позах шмелей, которые раскрывают и смыкают жвалы, выпускают из себя каплю почти пузырем, потом, поносив ее, вновь всасывают. Они словно «жидкую жвачку» жуют. Эту множество раз обсосанную каплю шмель затем возвращает вновь в «коммунальный зобик», через который и происходит семейный обмен кормом.

Хотите подсмотреть, как обнаруживает себя сплачиваемая семейным обменом живая целостность из разного числа насекомых, даже не объединенных кровным родством?

Узы, связывающие насекомых в общине, гораздо прочнее, чем может показаться.

Однажды, бродя летним утром по лесу вдвоем с приятелем, мы заметили на небольшой поляне следы события, должно быть несколько часов назад происшедшего. Здесь, по всей видимости, орудовала лисица. Укрытие гнезда было сорвано, соты разрушены, большая часть их выедена. В траве валялись искореженные восковые комки. На некоторых копошились шмели, и при нас на обломок сота опустился еще один. Какой притягательной силой обладают эти восковые сооружения, если помогают шмелю находить даже руины гнезда?

Срезав длиннющий прутик орешника-лещины, я легонько отогнал с ближайшего обломка сидевших на нем шмелей, а обломок откатил подальше от места, где недавно пировала лиса. Возможно, это было ни к чему, но шмели до того возбужденно гудели, что казалось, они не кого-нибудь, а нас принимали за виновников происшествия.

Наконец стало возможно поднять свой трофей. Это был кусочек сота с еще запечатанным коконом. Почудилось, в нем есть что-то живое. Действительно, изнутри на макушке прорезалась черная точка, не больше острия булавки, и она не оставалась неподвижной.

Пчелы-галикты. Гнездо, сооруженное в земле галиктой-основательницей, к концу первого года. Направо: такое же гнездо на пятый год. Выше: гроздь ячеек пятилетнего гнезда, заснятая крупно
Пчелы-галикты. Гнездо, сооруженное в земле галиктой-основательницей, к концу первого года. Направо: такое же гнездо на пятый год. Выше: гроздь ячеек пятилетнего гнезда, заснятая крупно

Убедившись, что мне ничего здесь не чудится, я вынул нож и острием лезвия стал легонько вспарывать верхушку кокона снаружи. Разумеется, мы понимали, что делаем, но тем не менее и удивились и обрадовались, когда в конце концов увидели вынырнувшую из шелкового желудя голову с усиками. За ней видны стали и серые спинка и брюшко шмеля. Бедняга был изрядно помят, но, право, нашей вины в том не было. Долго наблюдали мы за тем, как просыхает и приходит в себя этот последний из могикан изуродованного гнезда. Он не отходил от пустого кокона и лапкой — последними члениками — продолжал держаться за него, обследуя пространство вокруг. И вдруг шмель загудел у меня на ладони.

— Бедняга! — пожалели мы его. — Разве теперь восстановить разоренное гнездо?

Когда через несколько лет у меня появились застекленные улейки, в которых разрастались подчас довольно сильные семьи, я вспомнил картину, увиденную ранним утром в лесу, и подсказанный ею вопрос. Теперь, пожертвовав одной из семей, можно было попробовать добиться от шмелей ответа.

Что произойдет, если изъять из общины и продолжательницу рода — шмелиху, и соты, которые притягивают к себе фуражиров, даже когда они улетели за сотни метров от дома?

Конечно, действовать тут следовало не столь грубо, как лиса на лесной поляне.

И вот обитатели гнезда усыплены углекислым газом. Шмели переносят операцию без видимого ущерба для своего здоровья и благополучия. Гнездо, затопленное тяжелым и не улетучивающимся даже из открытой посудины газом, через несколько минут превращается в сказочное сонное царство. Все спят на шишковатом соте, осыпавшись на дно, у подножия чаш с медом, замерли у входа... Теперь самое время действовать! Изъятая пинцетом шмелиха отсаживается в покрытый темной проволочной сеткой стакан. Дальше тем же пинцетом одного за другим — кого за ножку, кого за крыло — переносим в пустую коробку без сотовых сооружений всех продолжающих спать рабочих. Их сотня, можно точно сказать: 108! Считать спящих насекомых, особенно если при этом переносишь их в другое место, проще простого. Наконец, сто с лишним спящих рабочих шмелей (без шмелихи) неподвижной грудой лежат в пустой коробке, а в улейке, где они жили, такой же неодушевленной грудой лежат восковые сооружения. Весь утепляющий материал — клочья ваты, комья пакли, сенную труху — мы переносим вслед за шмелями в коробку. Не проходит и четверти часа, как насекомые стали просыпаться шевелиться, расползаться по коробке. Еще минут через тридцать все на ногах и тревожно жужжат, затихая лишь для того, чтоб еще раз протереть себе ножками глаза и усики. Одни стоят на стенках, другие лениво передвигаются, третьи встревоженно, пожалуй, даже в панике бегают по опустевшему гнезду, но есть уже и такие, которые начали копошиться в вате и пакле...

Назавтра, благо день выдался ясный, несколько фуражиров переступили порог летка, совершили, соблюдая все правила, ориентировочный облет вокруг нового жилья, хотя оно было оставлено на старом месте, а затем отправились в пер. вый рейс за кормом. К вечеру в гнезде, ближе к выходу, что ведет к летку, появились донца двух медовых чаш. Их края были чуть приподняты. За ночь они стали выше, а в центре гнезда, расчищенном шмелями от ваты и пакли, появился контур площадки. Еще через день фуражиры вымостили ее дно крупицами обножки. Через недельку у летка замаячили часовые, а на пакете расплода — на личиночнике — восседал большущий рабочий шмель. Вел он себя точь-в-точь как изъятая шмелиха: кормил расплод и никого к нему близко не подпускал. Остальные действовали по-старому: кто летал за нектаром и пыльцой, кто копошился на сотах, кто обогревал пакет.

Через месяц в гнезде, заново отстроенном рабочими шмелями, оставленными без шмелихи и старых сотов, из новых коконов начали выходить молодые члены семьи. Правда, одни только шмелиные самцы.

Припомним снова порядок, в каком возобновлялись действия шмелей: сперва появились медовые ячеи и корм в них, потом обозначилась готовность к защите гнезда, а когда в пакете вылупились личинки, которые росли и разрывали своими телами восковые стенки, потребовались ремонтные и отделочные работы...

В общину, лишенную родоначальницы и воскового центра притяжения, жизнь возвращалась в том же порядке, в каком изначально складывалась, когда вокруг шмелихи-основательницы разрасталась семья.

В частностях различия, конечно, существуют. Весной пер. вому шмеленку приходится изрядно помытариться, пока оц освободится, выбираясь из кокона в отсутствие шмелихи. Сейчас первый молодой шмель покидал кокон несравненно скорее, так как в момент, когда он принимался острым краем верхней челюсти вспарывать изнутри купол своей колыбели, ему усердно помогали извне его взрослые сестры.

Даже в одном гнезде чаши для меда могут быть разной формы
Даже в одном гнезде чаши для меда могут быть разной формы

Зубцы и лопасти острого края верхней челюсти перепончатокрылых насекомых не особо заметное, но весьма важное для их жизни орудие. Ленинградский энтомолог Э. К. Гринфельд специально проследил, как изменяются челюсти у низших, у паразитических и, наконец, у наиболее высокоразвитых жалящих перепончатокрылых, в том числе и у нескольких видов шмелей. Челюсть шмелих и рабочих шмелей в одних случаях лопатка для грунтовых работ — ею роют ходы в гнездо, откапывают землю в гнездовой камере; в других — скребок, им приглаживают поверхности ходов и стенок; и всегда это нож, которым прорезается прочная стенка кокона. Обеими челюстными лопастями насекомое будто щипцами схватывает частицу строительного материала или прокравшегося в гнездо непрошеного гостя, а в венчике цветка разгрызает головки тычинок со зрелой пыльцой.

Слабые движения зубца этого ножа я и почувствовал, когда давним утром взял в руки кокон из разоренного лисой гнезда. Пропоров изнутри купол, зубец начинает распиливать сплетение нитей шелковой скорлупы. Работа челюстного зубца не останется не замеченной рабочими шмелями. Во всяком случае, чем бы ни были заняты ближайшие к месту происшествия рабочие, они устремляются к оживающему кокону, сгрызают с него остатки воска, который переносят на другое место, рвут скорлупу, всячески облегчают новому члену семьи выход из коконного плена.

Едва отверстие в распечатываемом коконе становится достаточным, чтоб новичок мог выйти, он взбирается на вершину кокона, а хлопотавшие вокруг шмели направляются в разные стороны по своим делам, разве что по пути кого задержит следующий кокон, в котором бьется, стремясь выйти, еще один шмель.

Есть способ наглядно убедиться в том, как успешно действуют обитатели какой-нибудь общины в экстренных случаях.

Старшие  сестры  помогают новому члену  общины  выбраться из кокона
Старшие сестры помогают новому члену общины выбраться из кокона

Покройте на всякий случай голову накомарником или шляпой-сеткой, в какой работают пчеловоды. Эта предосторожность не излишняя: когда купол гнезда поврежден и в него проникает свет, шмели расстраиваются, приходят в дурное расположение духа, проявляют агрессивность. Поэтому, едва кровля гнезда разрушена и свет проник внутрь, немедля отходите в сторону, но ничего не упускайте из происходящего.

Большее или меньшее число шмелей, смотря, сколько насекомых в гнезде и как велико повреждение, выбегает через пролом наружу. Некоторые тут же поднимаются в воздух, кружат, словно в поисках нарушителя спокойствия, с лёту ударяются о сетку вашего накомарника.

Продолжайте наблюдения и за теми, что вьются над гнездом, и за теми, что копошатся на расщелине купола. Поглядывайте также на ход в гнездо! Через какое-то время шмели один за другим начинают нырять в коридор. Так! Значит, выходят они в пролом, а домой возвращаются привычным ходом, через леток, хотя кровля еще не починена. Чем быстрее идет ремонт, тем больше шмелей возвращается домой и тем меньше их выходит для починки кровли. Наконец положены последние заплатки. Все приходит в норму, на куполе спокойно. Шмелята обратились, должно быть, к обычным домашним занятиям, а из летка появляются лишь фуражиры, улетающие за кормом.

Аврал, последовавший за катастрофой, выглядит так, будто он продуман от начала до конца. Между тем и шмелиная полундра и ремонт произведены естественно, без всяких репетиций и учений. Каждое насекомое находилось там, где оно оказалось, и делало то, к чему больше приспособлено. Тем удивительнее, что у шмелей получилось именно то, что им требуется.

Само собой разумеется, что только через пролом могут быстрее выбраться из поврежденного гнезда его обитатели. А число шмелей, покидающих гнезда, соразмерно с объемом предстоящей работы: чем больше света проникает через брешь в гнезде, тем больше насекомых вызывает наружу этот доходящий до всех сигнал бедствия. И полеты стражи над ремонтирующими пролом рабочими необходимы. Точно так же необходимо, чтобы вылетавшие возвращались домой именно через леток, иначе они стали бы мешать тем, кто занят починкой. А вернувшиеся словно проверяют изнутри, насколько хорошо заделано повреждение. И если свет еще просачивается в гнездо, шмели вновь выходят через оставшиеся незаделанными участки.

Однако заметим про себя: как остро будоражит шмелей свет в гнезде; между тем фуражиры самым будничным образом вылетают из мрака норки, и свет нисколько их не смущает. Выходит, одно и то же физическое явление может по-разному действовать на одних и тех же насекомых, смотря по тому, где производится действие: внутри гнезда или вне его.

Общественные осы. Самки ос, сгрудившие на зимовку
Общественные осы. Самки ос, сгрудившие на зимовку

Но расстанемся с общиной, закрывающей пролом в куполе гнезда, и вернемся в семью, полную благополучия. Здесь уже не десять, не двадцать шмелей, а добрая сотня их. Старая шмелиха больше не вылетает. Ее крылья вконец истрепаны, им не поднять в воздух брюшко, отягощенное грузом зреющих яичек. Шмелиха кормится дома. Отовсюду, деловито жужжа, стягиваются к летку фуражиры. Амбары и сусеки полны мучного пыльцевого корма, чаны и цистерны залиты густеющим нектаром. На пакете с личинками и на скопище коконов суетятся шмели, многие готовят новую посуду для кормов — строят ячеи, расширяют гнездо. Они не только увеличивают объем норки, облюбованной с весны, но и соединяют ее, если тесно, с ближайшими нишами, роют подземные коридоры, осваивают их.

Шмели всегда испытывают острую нужду в воске, почему шмелиный фуражир доставляет домой, если случится такая возможность, не только нектар в зобике, а пыльцу в обножке, но также и воск в жвалах. Во всяком случае, мне довелось наблюдать это.

Начиная с июля мы регулярно пополняли сладким сиропом плошку на дрессировочном столике, который посещала крупная сборщица из гнезда с белой меткой «О». Она до отвала насасывалась и улетала домой, совершив над столиком, головой к нему, «круг почета». Подобных облетов, это уже известно, удостаиваются только места обильного корма.

В один из последних дней июля в плошку была положена тонкая плиточка красного пластилина, предварительно смешанного с воском и порошком светящейся пунцовой краски, а сверх всего слегка политая разведенным медом. Фуражир прилетел к столику как обычно, пробрался к приманке и самозабвенно стал слизывать хоботком мед, заполняя им зобик. В это время шмеля можно было хоть против шерсти гладить, он только поднимал в воздух среднюю ножку, отмахиваясь:

«Отстань! Не отвлекай от дела!» Наконец насытился, улетел, еще вернулся, и так до тех пор, пока не выбрал весь жидкий мед и не обнаружил в плошке одну, теперь уже совсем сухую плитку. Ему бы улететь, а шмель, поджав хоботок к подбородку, принялся обследовать находку поначалу усиками, дальше пустил в ход жвалы.

На гладкой поверхности плитки остались четкие следы погрызов. Конечно, одно это еще ни о чем не говорило. Но, улетая, фуражир вновь совершил круговой полет над столиком, а это уже кое о чем свидетельствовало.

Через короткое время он опять вернулся к столику, к плошке. Но, может быть, забыл, что здесь уже не осталось меда? Нет! На плитке появились следы новых погрызов. Что бы это значило? Можно, конечно, изловить улетающего фуражира и тщательно осмотреть, но нет уверенности, не скажется ли такое событие на дальнейшем поведении насекомого.

Белый «О» продолжал прилетать на дрессировочный столик с плошкой, хотя в ней не оставалось ничего, кроме пластилина, смешанного с воском. Вцепившись лапками всех шести ножек в плитку, фуражир грыз пластилин жвалами, отрывая от него комочки, и ровные поначалу грани и плоскости становились шероховатыми, на них возникли заусенцы, изъяны, воронки.

Сот растет вверх: на старых коконах вырастает второй ярус; внизу — ближе к входу — медовые чаши
Сот растет вверх: на старых коконах вырастает второй ярус; внизу — ближе к входу — медовые чаши

А в гнезде — его и освещать не требовалось — на облицовке коконов и на чашах с медом появились пунцовые мазки и точки — светящееся свидетельство того, что маркированный краской материал для ремонта доставлялся шмелем с плошки.

Скопище шмелиных детских яслей и складов, в общем, очень беспорядочно и этим резко отличается от гнезда общественных ос или медоносных пчел с их геометрически строгими узорами сотов, с их сразу понятным внутренним районированием. В шмелином гнезде, пришедшем в полную силу, на месте единственного весной личиночника лежит целый пласт, или ком пустых коконов. Кое-где на них выросли надстройки, сливающиеся в шишковидную массу, окруженные гирляндой медовых чаш. Некоторые запечатаны. Одни старые коконы забиты пыльцой, даже надстроены, превращены в колонны элеваторов, полные шмелиного хлеба. Другие коконы пусты, их еще неровные края позволяют считать, что из этих коконов только недавно вышли молодые шмели. А над всем беспорядочным нагромождением восковых, шелковых, воско-растительно-волокнистых, навощенных башенок, пакетов, чаш, кувшинов натянут лишь кое-где опирающийся на верхушки сооружений тонкий и гладкий восковой навес-козырек — тот, с которого трубят трубачи. Под ним снуют обитатели гнезда.

А ведь так недавно здесь чуть не на части разрывалась одна-единственная шмелиха. Как она спешила слепить первую медовую чашу, утрамбовать дно личиночника, вымостить его пыльцой!

Между прочим, если сопоставить сейчас количество пустых коконов в гнезде с числом его обитателей, обнаружится нехватка многих, прежде всего шмельков первого выплода. Редко кому из них удается прожить больше 4—7 недель. Вконец измотанные, они покидают дом, пробираются в окружающую леток траву и здесь навсегда засыпают. Нередко шмели засыпают в самом гнезде.

К этому времени из коконов выходят молодые насекомые размером почти со старую шмелиху. Но случись с ней сейчас плохое, например исчезни она почему-либо, в распорядке общинной жизни произойдут заметные перемены.

Однако прежде чем говорить о них, надо напомнить еще об одной особенности рабочих шмелей.

Мы уже с весны могли заметить, что личиночник никогда не оставляется в гнезде открытым. Шмелиха, распечатав кровлю, откладывает яичко или передает корм детве, но сразу после этого вновь наглухо заделывает верх воском. Пока пакет открыт, шмелиха никого и близко к отверстию не подпускает. Но, если она недостаточно бдительна, какой-нибудь проворный шмелек воспользуется случаем, выхватит яичко и тут же его съест.

Собравшиеся в гнездо на ночь шмели сплошь укрывают телами коконы и пакеты с расплодом
Собравшиеся в гнездо на ночь шмели сплошь укрывают телами коконы и пакеты с расплодом

Случаются и массовые нападения шмелей на пакеты с расплодом.

Как все это понять?

Возможно, семья только тогда бесперебойно растет, когда в ней яичек и личинок не больше, чем в силах обогреть взрослые, а молоди не больше, чем заготовители корма способны пропитать. Когда же голодных ртов так много, что фуражиры не в силах всех накормить, рабочие сокращают число будущих питомцев.

И наоборот: если корма вдоволь, рабочие, в первую очередь крупнотелые (пусть рядом с ними благоденствует и шмелиха!), тоже способны откладывать яички. Но из этих выводятся — об этом уже говорилось — одни лишь самцы.

Чтобы крупнотелые шмели начали откладывать яички, община должна быть многомушной, в ней должно быть полно шмелей. В малонаселенных гнездах, пока есть шмелиха, рабочие не становятся несушками. Если отсадить в клетки одинаковых по весу и возрасту рабочих, они ведут себя и развиваются разно, в зависимости от того, сколько их в клетке: один, два, пять или, скажем, десяток. Пусть все получают одинаковое количество одинакового корма, пусть температура для всех одна и та же, но несушки появляются среди рабочих раньше всего в клетках с десятью шмелями и более. Гораздо позже обнаруживаются несушки в клетках с пятью шмелями, а из одиночек только очень немногие способны так измениться.

Похоже, здесь мы сталкиваемся с явлением, которое ученые назвали эффектом группы. Этот эффект сказывается сплошь и рядом уже тогда, когда вместе содержатся всего только две особи: они и пищи потребляют больше и растут быстрее, чем их ровесницы, содержащиеся поодиночке.

И вот результат: совместное содержание бесплодных шмелей делает одного из них плодовитым, а у остальных превращение тоже происходит, однако скрыто: это становится ясно после того, как из клетки изъят первый кладущий яички шмель. Выходит, община представляет не простую арифметическую сумму отдельных особей, похоже, это действительно их живой интеграл, н котором они обретают новые свойства.

Итак, мы уже знаем: рабочие шмели могут иногда откладывать яички. Только что описаны перемены, происходящие в гнезде, из которого удалена шмелиха. Когда такое случается в гнезде даже с одним-единственным, первым вышедшим из кокона шмелем, дорога сюда всяким продолжательницам заказана. Но теперь, когда в гнезде полно рабочих шмелей, сюда не рискнет сунуться никакая захватчица. Поэтому, если теперь шмелиха не вернулась домой, один из наиболее крупных шмелей вскоре взбирается на восковой пакет с расплодом и ведет себя здесь так, словно он и есть глава семьи: откладывает яички, выкармливает детву, что мы уже имели случай видеть. У этой наместницы, заменившей подлинную шмелиху, характер резко портится: шмель становится подозрительным, ревнивым, яростно набрасывается на всех, кто неосторожно приближается к нему. Ведь вокруг столько соперниц, которые только и ждут случая заменить новоявленную домоправительницу. И сколько бы рабочих, играющих роль шмелихи, одного за другим не убирать из гнезда, в нем без промедления появятся новые, точь-в-точь как это происходило с трубачом.

Рабочие шмели из одного гнезда пьют предложенный им сироп. Хорошо видны различия в размерах тела: старшие - мельче, крупные моложе, родились позднее
Рабочие шмели из одного гнезда пьют предложенный им сироп. Хорошо видны различия в размерах тела: старшие - мельче, крупные моложе, родились позднее

Значит, действительно вокруг настоящей шмелихи скрыто существует цепочка запасных наследниц, которые, впрочем, могут производить лишь зародышей шмелиных самцов.

Но там, где все благополучно, где община развивается нормально, в ней, как правило, раньше или позже самцы начинают выводиться из яичек, отложенных настоящей шмелихой. Они выбираются в сумрак гнезда уже в то время, когда в других коконах дозревает самое позднее потомство — последние рабочие и первые молодые шмелихи.

Разгар лета
Разгар лета

предыдущая главасодержаниеследующая глава













Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

Хаустова Наталья разработка оформления

При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:

http://paseka.su/ "Paseka.su: Всё о пчеловодстве"